Племена зебр: Сахаани

Мы снова в деле.

Сахаани — племя «южных» снегов. 
Когда ты перетаскиваешь всё своё имущество с места на место, то больше ценишь вес, прочность и практичность, а не эстетика. Если что-то можно покрасить ягодным соком или нити можно сплести в приятный для глаза рисунок, иногда, это делается. Но, порой, зебру охватывает страстное желание создать нечто красивое. И тогда говорят, что этот зебра «одержим Сахааном», духом творения, пархающим с места на место, переменчивым и ненадёжным. 
Сахаан мог появиться в деревне Прополи, и подбить жеребёнка размалевать стены, говоря родителям, что «это Сахаан меня заставил». В дикой местности, побуждая кого-нибудь сложить камни в интересные фигуры. Некоторые из этих литографических творений искусства пережили даже Судный День, продолжая существовать в Пустотах, где и были созданы тысячелетия назад. Порой, Сахаан мог овладеть целыми деревнями, побуждая их рисовать гигантские изображения на земле, чтобы умилостивить духа, чтобы он ушел, и они могли снова вернуться к работе. 
Не то чтобы ранние зебры были против занятия искусством, но всякий зебра рисующий картину либо создающий предмет искусства, был зеброй не выращивающим посевы. И если Сахаан посещал жеребёнка, то и в зрем возрасте он, скорее всего, его посетит. Некоторые даже страшились, что Сахаан являлся заразной болезнью, которая будет перепрыгивать с одного члена общины к другому. К счастью зебры знали, как нужно бороться с болезнями — изоляция в хижине для больных. Однако, по мере роста численности зебр, увеличивалось и число зараженных Сахааном. И в одну хижину все они уже не вмещались. И потому тронутых этим переменчивым духом отсылали прочь. 
Поскольку многие ассоциировали Сахаана с помутнением сознания от жары, страдающие от Сахаана оставались в холодной местности, возле горных вершин, ледников, либо в далёких южных регионах, где преобладал холодный климат. Здесь, как надеялись, они смогут жить и давать волю своим творческим порывам пока не истощат себя и смогут вернуться, чтобы вновь стать продуктивными членами общества. И, что вполне ожидаемо, кобылы встречали жеребцов, и жеребята случались. Многие так никогда и не покинули эти холодные места, решив остаться. Они были Сахаани, беспросветно мучимые духом творения. Вполне ожидаемо, что они обзавелись более длинной и густой шерстью, как результат многих поколений, рождённых в холодном климате. 
Сахаани вполне могли стать мёртвым племенем, если бы не одно но: их «искусство» было невероятно ценным в близлежащих деревнях Прополи. Какое-то время, источник этих вещей был сокрыт за историями о духах, создающих эти предметы, которые затем таинственным образом находят в лесах. Вскоре они осознали, что если начнут поддерживать Сахаани, то искусство сможет стать ходовым товаром. И потому в их скиты и бараки были проложенны дороги, и каждые несколько месяцев в близлежащих деревнях демонстрировались новые предметы искусства. И вскоре народ начал совершать путешествие с целью купить предметы их искусства. 
Как и для большей части зебринского рода, порабощение их Старкаттери оказало на племя огромное влияние; оно привело к резкому увеличению их численности! Тысячи зебр, пытавшиеся преодолеть страх и травму от этого кошмара, нашли облегчение в художественном искусстве. Крохотные поселения сахаани превратились в полноценные деревни, и даже полноправные города. Этот феномен был просто слишком масштабен и серьёзен, чтобы и дальше его игнорировать. И таким образом Сахаани из группы косматых зебр стали полноценным племенем. 
Первая Империя видела в сахаани ценное, пусть и странное, сборище зебр. Прополи давали им золото, драгоценные камни, слоновую кость и цветные камни, получая обратно ценные резные изделия... либо ужасающий хлам, который тихо расправлялся и возвращался в надежде получить более качественное искусство. А вот материалом, который сахаани искренне любили, был лёд. Полупрозрачный, легко восстановимый, позволяющий тренироваться до бесконечности, а если его становилось слишком много, излишкам достаточно было просто позволить растаять. Скульпторы сахаани вырезали ледяные скульптуры себе в помощь при планировании, как они станут резать блок песчаника. Зимой, деревни племени полнятся ледяными поделиями, включающими в себя даже целые здания, изготовленные изо льда. В самых крупных, и самых южных городах, некоторые из них могут простоять целый год. 
Устроенная Найтмер Мун долгая ночь не столько травмировала племя, сколько вдохновила, вызвав разрастание племени вовне. Столь много зебр искали художественного, творческого облегчения, что деревни сахаани просто не могли вместить их всех. И потому старейшины начали посылать своих соплеменников в посёлки и города Империи. Создавая произведения искусства там, и обучая этому других, сахаани надеялись помочь остальным зебрам. Вместо этого, они обнаружили, что являются любимцами общества. 
Богатые покровители возводили для творцов студии, чтобы те могли создавать предметы искусства. Именно тогда краситель смешали с адгезивом, чтобы изготовить первые надёжные краски. И сахаани тоже обожали эту свободу самовыражения. Некоторые рисовали на холсте, другие же использовали в качестве холстов стены. Сахаани с кистью, красками и целеустремлённостью во взоре вызывал тревогу и интерес. Ведь, пусть творения сахаани и были интересными, они не всегда были «хорошими» или «приличными». Однако, поскольку сахаани являлись интересными городскими чудаками, они, обычно, притягивали любопытных, а это приводило к жеребятам. 
Правила касательно секса у сахаани были просты — их не было. Если двое занимались сексом, то племенная, половая и даже видовая принадлежность не имели значения. А секс, он просто случался, и потому семьи сахаани, частенько, были столь же странными. Другие племена, не понимавшие, что если рядом с жеребёнком имеются краски, то кого-нибудь в конечном итоге выкрасят синим, часто воспринимали их жеребят как обделённых вниманием и даже заброшенных. Отпрыски сахаани обычно были ужасны в школьной среде. Некоторые даже обвиняли племя в «необучаемопригодности», и сахаани, улыбнувшись и пожав плечами, соглашались, и приступали к следующему своему творению. 
Шли века, и племя из знаменитостей стало угрозой. Один сахаани был интересен. Двадцать, уже это уже толпа. А сотня — угроза. Некоторые деревни и посёлки принимали законы и постановления, запрещавшие такие вещи, как разрисовывание домов, или вырезание лиц на тротуарах. В любом случае, сахаани склонны были «забывать» об этих указах, но благоразумные либо сдерживали свои порывы, либо учились искать вдохновение в иных местах. Как результат, творческие стили сахаани регионально различались. Юго-восточные искали реалистичности изображения. Юго-западные предпочитали абстракции. Северо-западные жили ради геометрии, в то время как северо-восточные обожали импрессионизм. А в Пустотах дозволялось что угодно! 
Вот только был один нюанс, картографы-сахаани обнаружили, что карты, гдеРоам находился в центре на самом верху, продавались лучше. Таким образом их родные земли сдвигались на юг, в «южные снега». Прибытие Принцессы Селестии, и последующие карты Эквестрии и мира, в прямом смысле, перевернули мир вверх тормашками. Карты, к большому облегчению навигаторов Атоли, были перевёрнуты, чтобы больше соответствовать эквестрийским картам. Теперь сахаани находились на «севере», обдумав это, они, в качестве протеста, шустро создали картину, где зебры балансировали на головах. 
Деревни сахаани закладывались на сильных общинных принципах. Едой, материалами для творчества, и прочими вещами делились свободно. Понятие собственности как таковой являлось для племени понятием весьма абстрактным, вплоть до того, что вещи типа «твой супруг» или «твой ребёнок» порой игнорировались. Значение имело, чтобы жеребёнок был накормлен, а не чей он. Некоторые сахаани любили растить детей, чтобы они были творческими и изобретательными. А некоторым быть родителями вообще не следовало. Проще было одним переехать к другим и дать первым больше помощи и поддержки. А если кому-то требовалось поспать, то чего бы и не выделить вон тот угол. 
Безответственность племени была настолько главенствующей, что служивший Императору шаман заявил, буто поймал Сахаана и навеки заключил его сущность в книгу с каменным лицом. Бросив единственный взгляд на эту книгу, Сахаани заявили, что она настолько уродлива, что всякий живущий в ней дух может оставить это себе. Шаман надулся угрюмо и передал книгу Селестии на сохранение. Та согласилась, что книга была омерзительно уродливой и спрятала её от глаз в замке двух сестёр-пони. Стоит ли говорить, что вдохновение сахаани и не подумало хоть сколько-то уменьшаться. 
В период поздней Второй Империи большинство племён были склонны хмуро взирать на сахаани, ожидая, что те станут соответствовать социальным нормам. Им сделали кое-какие уступки. В попытках заставить сахаани руководствоваться в стилях искусства нормами поведения, основывались «Академии искусства», в значительной мере снабжаемые Империей. Эти Академии рассматривались как престижные, нужные и жизненно важные для общественной морали. А сахаани воспринимали их как шутку, но признавали, что те БЫЛИ полезны, чтобы обзаводиться связями по всей Империи. 
Копирование стало основательным вызовом для сахаани, придерживавшихся мнения, что распечатанные изображения являлись лишь отголосками искусства. Многие протестовали и препятствовали копированию своих творений индустриальными методами. Другие же говорили, что это есть путь сделать искусство распространённым, делая его более доступным. А некоторые хвост ложили на традиционалистов и пользовались массовым производством на полную. Пусть они и становились успешными, они в значительной мере стали чужды племени, считавшим их искусство шаблонным, однотипным и лишённым Сахаана. 
И свет увидела третья трансформация искусства: до имперского уровня. Архитектура и проектирование всё больше очаровывали сахаани. Предметы и здания могли быть функциональны и красивы одновременно. Резкая перемена вызвала тревогу у некоторых Логос и Прополи, но художественный вкус сахаани пронёсся по империи могучим мазком кисти. Уродливые, загрязняющие окружающую среду фабрики были заменены. Скучные мосты сменились новыми строениями из стали и стекла. А имперские здания украсились золотом и бронзой. Целый квартал Роама был перестроен в новом «Сахаанийском стиле». 
Когда пришло время выборов Последнего Цезаря, сахаани не видели каких-либо причин, чтобы в корне менять договорённости между зебрами и пони. Эквестрия была источником вдохновения, наравне с другими. И пусть сахаани редко там селились (при этом, недалеко от Кристальной Империи проживало достаточно много представителей этого племени) они совершали туристические путешествия по галереям и знакомились с творениями пони. Творческая кьютимарка показывала, что Сахаан был всеобъемлющ! И потому они объединились с блоком Зенкори-Таппахани, чтобы попытаться сохранить союз с Эквестрией. 
Потерпев неудачу, они пожали плечами и посчитали, что для них положение дел не изменится. Однако, Третья Империя сломила их творческий дух. Стоило войне начаться, и они обнаружили, что предпочтения Империи внезапно сместились в сторону «имперской эстетики». Этот всеохватывающий термин применялся ко всему художественному творчеству. Пастораль и абстракции уступили место картинам, где солдаты-роамани бились с эквестрийскими рыцарями. Изображения самопожертвования и триумфа были повсюду, и ожидалось, что зебры всегда будут победителями. Сахаани, отказывавшиеся так делать, быстро обнаруживали, что становятся жервами обвинений в предательстве, и даже объектами нападений толпы, разорявшей студии и сжигавшей их работы. 
С восхождением на престол Принцессы Луны, племя обнаружило, что осталось совсем не у дел. Они не могли достать припасов, и возводились только здания «практичного» вида, а если предмет искусства не служил пропаганде, он игнорировался либо подвергался нападениям. Некоторые обвиняли племя в измене, но на самом деле Империя их просто в целом отторгла. Некоторые сахаани записывались на военную службу в бесполезной попыткевыказать патриотизм, но реалии войны ужаснули племя. Сделавшие её своим домом были сломлены увиденным. 
И это привело к последнему официальному художественному стилю племени — опустошизму, и он стал пророческим. Сахаани делали наброски углём и раскрашивали их собственной кровью. Они с жуткой детальностью рисовали на стенах изображения ужасов поля боя в виде граффити. И пусть официально они считались незаконными, эти изображения распространялись ввиду их стиля и всё возрастающей доступности информации. Одно из них, изображавшее последнего Цезаря, гордо стоящего посреди усеянного костями поля, даже появилось на стене имперского дворца. Тысячи видели эту картину, и она вызвала протесты, на несколько часов оттянувшие её стирание. Это подстегнуло переговоры о мире, всецело провалившиеся у хребта Расколотое Копыто. 
Членом Великолепной Дюжины от сахаани был Бьёрн, который хоть и являлся сахаани, но страдал от полного отсутствия творческого таланта. Его навыки лежали в сфере разрушения нежеланных работ, задача от которой получали удовольствие лишь считанные сахаани. И пусть на публике он представал хладнокровным и задорным, его раздирали чувства бесполезности, как в творческом плане, так и для своих товарищей по отряду. Судьба его неизвестна, поскольку в последний раз его видели в столице, когда начался Судный День, он пытался помогать эвакуировать гражданских. 
Судный День просто смёл большинство сахаани. Их общинный уклад был переполнен отчаянием, а искусство стало ненужным в мире, где главенствует выживание. Большинство из них голодало, либо были убиты в последовавших за Судным Днём волнах насилия. Выжили лишь несколько изолированных скитов, расположенных слишком далеко, чтобы беженцы могли легко добраться до них пешком. И пусть отдельные члены племени могли выжить как часть общины или присоединиться к легиону, в них редко отождествляли себя как сахаани, а к произведениям искусства обычно относились не слишком терпимо. 
Новые скиты всё же появлялись в изолированных далях, а фатализм стал новым стилем творчества, в то время как племя пыталось понять, что же произошло. Зловещие сюжеты восхваляли смерть, как нечто красивое, или, как минимум, понятное. Другие же стремились увековечить память о погибших. В Восточной Пустоте сахаани создали спираль из гальки, по одному камешку на каждую смерть. Неизвестно сколько сахаани участвует в этом, но на данный момент она достигает тринадцати километров в поперечнике и содержит более двухста миллионов камешков, и всё ещё не окончена. 
Иронично, но единственной крупной популяцией сахаани является Белый легион. Во время войны многим инженеры-сахаани создавали защитные укрепления, и эти навыки были применены для создания укреплённых анклавов. В относительной безопасности, на их базах часто можно увидеть резьбу по камню, фрески или картины. Другие крохотные, разбросанные группы сахаани можно обнаружить вне своих скитов в самых крупных поселениях, где приветствуется такая роскошь, как предметы искусства. В Убежище и Бастионе обитает по несколько десятков сахаани. 
Некоторые считают, что Сахаани находятся на грани вымирания, но те продолжают существовать. Рейдер, делающий из гильз искусное украшение — Сахаани. Подросток, малюю8ий на стенах Бастиона непристойные граффити, пусть и на миг, но Сахаани. Одинокий странник, складывающий камни в интересную кучу — Сахаани. И пока у зебр появляется стремление творить, Сахаани будут существовать всегда.